pinzza (pinzza) wrote,
pinzza
pinzza

Выжженная совесть. Часть 3

Был страх?

Страха не было. Но я четко понимал, что мы умираем, потому что дышать было нечем. И вот мы познакомились. Потом начинаем звонить родным и близким. И потом вдруг появляются первые пожарные машины. Две машины и одна лестница. И к нам в окно вдруг подымается лестница, залезает пожарный, и он нас не просил выходить, он спросил, сколько нас, и будем ли мы выходить? Так стоял вопрос. Он же видел, что те, кто спускается, не могут спастись – их добивают. Я говорю: нас четверо, но мы выходить не будем. И он, можете себе представить, пожарный, мужчина, который вытаскивает людей из пламени, спускается назад. Его переводят к другом окну, может, там кто-то согласился выйти. А мы продолжаем сидеть в этой комнате.

Уже начинает сереть. Дым, стрельба постоянная, шум, грохот. Проходит еще какое-то время, я думаю, пожарные зашли в здание. Через центральную дверь навряд ли – она горела. Скорее всего, откуда-то сбоку. И они вдруг стучатся к нам. Мы отодвигаем баррикаду, дверь приоткрыл, говорю: батя, выходи. Он нет, ни в какую. Я ему: батя, у тебя такой возраст, тем более что ты с проломленной головой, иди. Нам будет без тебя легче. Мы его еле вытолкали. Он упирался. Ему пожарные дали маску, и он ушел, а мы снова забаррикадировали дверь. Дыма становилось все меньше. Становилось темней. А они лазерными фонариками по окнам шарят, смотрят, нет ли кого. Я говорю: садимся у подоконника на пол, будем держаться, пока стемнеет, а там посмотрим.

В 10 часов стало в здании тише, только на улице шум, и я уже слышу, по зданию ходят. Дыма стало меньше – выветрился. Какой там пожар – дым от шашек сквозняком выдуло. Я говорю ребятам: теперь давайте каждый, кто как может, отсюда выберемся. Ребята ушли, а я, естественно, остался. Я не мог домой пойти, не зная, где мой брат. Что я маме скажу: здрасте, приперся, а где брат?

И я снял пиджак, снял футболку, замотал ее на голове, потому что со своей прической я слишком узнаваем для них, включил телефон на фонарик, и от второго этажа до пятого я ходил искал брата. Когда я наткнулся на «правосеков», они сразу: ти кто? Там уже было вообще темно, света нет. Я говорю: да я, хлопцi, свій. И я вот так с ними ходил. Большинство ребят погибших я переворачивал, заглядывал в глаза, светил, искал брата. Когда у меня в 2000 г. умер отец, я к гробу боялся подойти – вот такой у меня страх был перед покойниками. Можешь представить, а тут страха не было. Переворачиваю и понимаю: бояться живых надо. И я вот их всех переворачивал. Дошел я аж до чердака вместе с ними в этой темноте. Я даже нашел эту девочку Кристину, 22 года девочке. Я ее знал, наверное, около двух лет. Она помогала мне 1 июля 2013 г. делать праздник – День защиты детей. Я ее нашел на 5-м этаже.

На крыше еще ходили люди. Было слышно, как они ходят. МЧСник, я слышу, кричит им: спускайтесь. А я, уже с теми, кто со мной, начинаю спускаться этажами ниже.

И вдруг включается свет. Такая иллюминация сумасшедшая, и они видят, что я не их, я весь в саже, но меня спасло то, что рядом оказались сотрудники милиции высокого ранга. Полковник Фучеджи с ними. Они меня отправляют на первый этаж, говорят: стойте там, мы вас будем сопровождать, выводить отсюда.

Сколько вас там собралось?

Нас там собралось семь человек, там были мальчишки 16-летние, двое были из района Слободка, Дюковский парк. Ребята были родом оттуда, они меня узнали, когда я снял с головы футболку. У меня в парке был бизнес, была лодочная станция, электролодки, весельные лодки – они приходили туда кататься. Вспомнили меня, а я то их сразу вспомнил. Просто среди такого количества агрессивно настроенных людей не надо было себя сразу показывать.

И вот первый этаж, стоят сотрудники милиции, Фучеджи туда пришел. И заходят двое в гражданском, как я считаю, сотрудники СБУ, потому что два молодых человека лет по 40, а полковник милиции стоит перед ними по стойке смирно. И они тут же говорят нам в лоб: ну что, сепаратисты, доигрались? А эти два пацаненка говорят: какие мы, дядя, сепаратисты, мы одесситы. Один из этих в гражданском, мы будем сейчас по-французски говорить: закрой, сука, рот, а то вместе со всеми на третьем этаже ляжешь.

Откуда сотрудник СБУ, только вошедший в здание, знает о большом количестве погибших на третьем этаже?

Кто ему докладывал? Мы только спускаемся, только включили свет. Фучеджи его успокаивает. А он им, а ну, героям слава!

Я не знаю сам, как отвечать, учить не буду. Но и пацаны тоже не знают. Они одесситы. Что-то ответили не так, он на них в очередной раз матом. А вот те свободовцы и правосеки, которые не пахли дымом, а мы провоняли дымом и гарью, те для него были своими. Их, участников столкновения, где много людей погибло, не задерживают, а выпускают. Они выходят. Они вместе с сотрудниками милиции принимают участие в нашем задержании. И потом нас прогоняют сквозь строй милиции, а Самооборона, Правый сектор пытаются нас оттуда вырвать или достать дубинкой.

Мы заскакиваем в автозак. Никогда не знал, как он устроен, теперь знаю. Оказывается, он поделен на две части, и по 10 человек туда набивают. В машине были два солдата внутренних войск, они нас закрывают и сами там находятся. Спасибо, что они там были, потому что наши противники кричали, чтобы они выходили, хотели бутылки в машину бросать. Но они не вышли, поэтому никто ничего не бросил. Они понимали, что если они сожгут еще и сотрудников милиции, то резонанс будет совсем другой.

То, что вас хотели сжегь, это вроде как нормально?

Похоже, что так. Эта машина не заводилась. Ее толкали. Мы там в машине просидели еще полчаса, а то и больше, ей порезали задние колеса. Когда она завелась и поехала, мне было не- понятно, по какой улице нас везут. Думаю: с чего это нас везут по булыжнику. По Пушкинской. А это стучали порезанные колеса. Спасибо этим ментам, что они не вышли и что они не забрали у нас мобильные телефоны. У нас была возможность сообщить родным, что мы живы и где мы находимся. Когда мы вышли во двор, я увидел, что это городское УВД. Нас подняли на пятый этаж, сразу развели по кабинетам. Там сидели следователи и нам подсовывали протоколы задержания. Каждому с одинаковой статьей 294. ч. ІІ и 115. ч І.*

Какова судьба тех, кто подписал?

29 августа должны были быть заседания, первые 33 человека. Не важно, подписал ты или нет. На тебя всё равно уголовное дело заведено. Мне по моему адресу, где я проживаю, постоянно приносят повестки. У меня есть списки всех 116 человек, на кого завели уголовное дело. Я там на 27-й странице.

Подключены адвокаты. Мы хотим передать материалы европейским правозащитникам, может, кто-то согласится приехать на эти заседания. Но украинская Фемида устроена особо. Думаю, что, если только узнают, что на эти заседания собираются приехать правозащитники из Европы, у судьи и прокурора сразу случится насморк-понос, дизентерия, бомбу заложат, трубы прорвет – так судебные органы реагируют на интерес к подобным слушаниям.

Когда я вышел из кабинета, я увидел людей в коридоре, которых подвезли позже. Женщина ходила по коридору, ноги у нее были порезаны в тряпку – она бегала в Доме профсоюзов босиком по стеклу. Мы отвели ее в туалет, помыли ей ноги, надели ей целлофановые кульки на ноги. Сидел парень под стенкой на полу, он не стонал – он молчал. У него зубов до кутни не было. У него висели лохмотьями губы, скорее всего, ему выбили все палкой или железякой. Голова в бинтах, и он просто вот так сидит. Не стонет, ничего. Не могу описать его состояние – скорее всего, болевой шок. Он как спал.

Все люди сидели на полу. Милиция ходит, что они там ждали, не понятно. Особо никого не допрашивали, составили протокол задержания, и всё. Потом нас отвели на первый этаж. А там уже было народу! Одесситы когда меня увидели – обрадовались. Им уже вдували в уши, что лидеры движения их бросили и убежали. Я начинаю ходить между людьми и убеждать их, что они ничего не обязаны подписывать: вы были на Куликовом Поле, когда на вас двинулась агрессивная толпа, вы зашли в это здание – всё. Пускай доказывают, что вы защищались, – это уже другой вопрос. Вы имеете право звонить своим родным, сообщать, где вы находитесь, имеете право на медицинское обслуживание.

И вдруг, кто бы мог подумать, там же везде находились камеры, вдруг открывается кабинет, и выходит этот зам. начальника милиции, который в восемь утра был на Куликовом поле, и он мне: Олег Анатольевич, можно вас?

Я захожу в кабинет. Столы в кабинетах у нас обычно буквой «Т», сидит начальник милиции, еще какие-то сотрудники, и сидят те двое в гражданке, которые нас встречали.

Мы заходим в кабинет, и милиционер мне говорит: с вами уважаемые люди с Киева хотят побеседовать.

Меня представили. Их не представляют – просто уважаемые люди. Меня сажают на стул и начинают со мной беседовать. Сначала издалека: где родился, где учился, как я жил, чем занимался, потом вдруг – объясните, пожалуйста, чего вы стояли на Куликовом Поле?

Отвечаю: за Таможенный союз, за федерализацию, мы потом заменили на территориально-административную реформу. За выборность руководителей, и, когда я только вдруг говорю за русский язык, один из них подлетает, как будто на него кипяток вылили. И опять по-французски, вы потом замените: да вы за...ли со своим языком. Да вам что, не дают на нем разговаривать?

А я ему говорю, что если вы только от фразы, которую вам сказал, взлетели, то о чем нам с вами вообще разговаривать.

Он говорит: вот этому отдельного следователя, и чтобы больше я его никогда не видел.

Разговор не состоялся...

Я вышел, стал с людьми разговаривать. Снова вышел зам. начальника, этот пузырь. Я потребовал, чтобы нам дали сотрудника милиции, чтобы водил нас в туалет, предоставили медиков тем, кому нужна помощь, обеспечили водой. Он отреагировал. Нам дали капитана, который хотя бы людей в туалет начал водить. Принесли воду в бутылках. Пришли представители скорой помощи. И часть людей, сильно избитых, забрали.

В половине четвертого утра, это уже было 3 мая, нас стали распределять по камерам. И когда нас стали распределять по камерам, я встретил последнюю группу людей, которых сняли с крыши. Их только заводили.

Говорят, что среди вас были россияне?

Со мной в камере попался дедушка, дядя Толя, 41-го года рождения, 20 июня, он родился за два дня до начала войны, а отец его погиб во время обороны Одессы, когда наши оставляли город в октябре месяце. И вот ему точно такие же статьи приписали, как мне. Я ему говорю: ну ты, дядя Толя, ты сепаратист.

А он: вот скажите, пожалуйста, вы молодые там были. Я еще вас понимаю. А я зачем там был? Мог же уйти, так нет же остался.

Это к тому, что вот они, одесситы. Пытаются сказать, что привезли людей из других городов, с других государств. Это одесситы были, которые родились здесь. Я смотрю новости. Этот дядя Толя приходит на Куликово Поле до сих пор. Это его не испугало.

Куликово поле стоит до сих пор?

Ну конечно. Мы организовали там постоянный мемориал. Палатки разнесли, остатки вывезли, но люди до сих пор приходят по воскресеньям, в 6 часов вечера. На все памятные даты. 9 дней, 40 дней, каждое второе число месяца. А сейчас, после третьей мобилизации, там организовалось движение «Матери против войны», против призыва их сыновей в армию. Там постоянно распространяют листовки. В основном женщины. К женщинам немного другое отношение: мужчины, если что – сотрудники милиции сразу ломают руки. К женщинам реже применяют грубость – они более защищены перед насилием.

И вдруг 4 мая освобождение...

В 12 часов дня нас вызвали в очередной раз к следователю. Я в очередной раз заявил, что ничего подписывать не буду. В 14 нас вызвали уже к адвокату. Нам каждому дали адвоката, и сказали, что в три часа нас каждого повезут в суд и будут определять меру пресечения. Можешь себе представить: то люди сидят по полгода в одесских изоляторах, а тут за два дня все: суды, статьи, меры пресечения – всё уже было определено для тех, кто остался жив. К тем, кто штурмовал здание, – никаких претензий.

Около двух я возвращаюсь к камере – стоит прапорщик с кульком. Моя семья передала мне вещи. Он передает мне вещи и записку на пачке сигарет, написано: Ваня жив, он в больнице.

Я захожу в камеру, я так орал, а нам третьего подселили с утра, хотя камера на двоих. Третьего на пол положили на матраце. Он был из тех, кого сняли с крыши. Они почти сутки находились в коридорах. Они сидели-сидели, их некуда было размещать, пока не догадались по-третьему подселить. Я ору и плачу. Они мне: что с тобой? Я: брат жив! Они: так надо радоваться.

Так я ж радуюсь.

Я переоделся, снял с себя пропахшее дымом. Но у меня не только фамилия, у меня и слух есть. Я вдруг слышу: шумит где-то что-то. Гул какой-то. Этот гул тяжело было слышать, потому что вход в УВД – это арка и там два ряда железных ворот.

Пока люди штурмом брали первые ворота, мы плохо слышали, и когда мы услышали, что люди стали лупить во вторые ворота, вот тут произошло непередаваемое: во всех камерах стали лупить в железные двери, знаешь, что кричали: Одесса – город-герой!

Грохот стоит, и сквозь грохот: Одесса — город-герой! Об этом когда-нибудь надо фильм снять. Ничего другого не кричали. Включается ревун-сирена, и мы слышим, что люди уже во дворе. И там хлопки, стрельба.

На одном видио есть, кадр: меня освобождают, и у меня палка в руках. Мои противники пишут, что Музыка в момент освобождения был все равно с дубиной.

Действительно, откуда эта дубина появилась в камере?

В камере все забетонировано. Столы, стул, кровати. Так вот я на нервах вырвал стул, который был забетонирован, выломал у него ножки и раздал ребятам, и мы лупили этими ножками в дверь. Только наша камера умудрилась: мы сняли внутреннюю обшивку, и начали уже выбивать наружную. Мы были близки к тому, чтобы снять наружный затвор и собирались идти открывать другие камеры.

Но тут вдруг выключается сирена, менты стали бегать от камеры к камере, говорят: успокойтесь, мы будем сейчас вас выпускать.

Более 5 тысяч людей штурмом брали городское УВД. Нас начали выпускать по камерам. Мы выходим, идет весенний дождь. И ты только выходишь – и тебя подхватывают руки, и тебя несут из изолятора на улицу. Больше 100 метров нас несли на руках. И все кричали: Одесса – город-герой.

Я встретил семью и принимаю решение возвращаться назад. Я возвращаюсь назад, стоит этот подполковник Фучеджи, я ему говорю: открывайте камеры, я буду ходить, проверять, не забыли ли кого.

Он мне говорит: там никого нет.

А ему отвечаю: я был там, я вас там не видел, поэтому я сейчас зайду, проверю все камеры и обратно выйду. Чтобы у нас не было конфликта.

Он согласился, мы взяли еще двух человек: одну женщину – Нину Кончаловскую, на которую говорят Нина Баррикада, и парень в балаклаве – не знаю, как его зовут. Мы зашли и прошли все от подвалов, вентиляционный блок, блок питания, все шкафы мы просмотрели.

Вас сейчас обвиняют, что выпустили всех уголовников.

Это ложь. В двух камерах были по два человека, я заходил с начальником изолятора, капитаном, спросили, когда их задержали, по какой статье и за что. Это были карманники. Две камеры – четыре человека – там так и остались. Никого лишнего точно не вывели, и их никто не освобождал.

А потом стала поступать информация, что сторонники Евромайдана стали собираться возле Дюка, агрессивно настроенные, снова вооружаются, и мы принимаем решение разойтись.

Спасибо одесситам, что в этот день нас освободили. Я подымаюсь на импровизированную трибуну и говорю людям, чтобы не было больше крови, прошу разойтись. Мы не готовы ни к какому сопротивлению.

Кто-то стал обвинять, что я предаю, что люди настроились на войну, на бой. Но я не готов призывать людей брать оружие в руки. За себя, даже за брата я готов ответить. Но за других? Нет, не могу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Oпубликован полный список погибших в результате трагических событий 2 мая. Среди жертв "одесской бойни" - один несовершеннолетний.

Всего в списках погибших значатся 48 человек. Семеро из них - женщины. Опознаны 43 тела. Однако личности пятерых погибших не установлены - их тела обезображены до неузнаваемости.

Судя по приведенной информации, большинство жертв - одесситы и жители Одесской области. Один мужчина приехал из Винницы, один - из Николаевской области, двое являются гражданами Молдавии и Приднестровья. Семеро из них скончались уже в больнице, остальные погибли на месте.

Среди причин смерти называются огнестрельные ранения, отравление парами и испарениями, ожоговый шок, травмы в результате падения.

Справка

*Статья 294. ч. ІІ УК Украины

1. Организация массовых беспорядков, сопровождавшихся насилием над личностью, погромами, поджогами, уничтожением имущества, захватом зданий или сооружений, насильственным выселением граждан, сопротивлением представителям власти с применением оружия или других предметов, которые использовались как оружие, а также активное участие в массовых беспорядках наказываются лишением свободы на срок от пяти до восьми лет.

2. Те же действия, если они повлекли гибель людей или иные тяжкие последствия, наказываются лишением свободы на срок от восьми до 15 лет.

*Статья 115. ч І.

1. Убийство, то есть умышленное противоправное причинение смерти другому человеку, наказывается лишением свободы на срок от семи до 15 лет.

Журнал Европа-Экспресс

Subscribe

  • Мои твиты

    Ср, 16:20: Собираясь в Германию, обязательно познакомьтесь с обычаями страны. Особенно важно научиться правильно https://t.co/AvuMUtiyid

  • (no subject)

    Собираясь в Германию, обязательно познакомьтесь с обычаями страны. Особенно важно научиться правильно приветствовать местных жителей. Тем более,…

  • Мои твиты

    Пн, 16:41: Баблососы и грантоеды https://t.co/tfFW8q07hg

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments